Цвет рассказал вкратце о себе. Упомянул и о наследстве и о родстве.

Старик медленно покачал головой.

- Эх, не доброе дило... Не фалю.

- Почему не хвалите, дядя?

-Атак... Не хочу...

И замолчал. Так они в безмолвии проехали около двенадцати верст до села Червоного, раскинувшегося своими белыми мазанками и кудрявой зеленью садов на высоком холме над светлой речонкой, свернули через плотину и подъехали к усадьбе, к чугунным сквозным воротам, распахнутым настежь и криво висевшим на красных кирпичных столбах. От них вела внутрь заросшая дорога, посредине густой аллеи из древних могучих тополей. Вдали серела постройка, белели колонны и алым отблеском дробилась в стеклах вечерняя заря. У ворот старик остановил лошадей и сказал решительно:

- Вылазье, ну, панычу. Бильшь не пойду.

- Как же это так не поедете? - удивился Цвет. - Осталось ведь немного. Вон и дом виден.

- Ни. Не пойду. А ни за пьять корбованцив. Не хочу. Цвет вспомнил слова Тоффеля о дурной славе, ходившей среди крестьян про старую усадьбу, и сказал с принужденной усмешкой:

- Боитесь, верно?

- Ни. Ни трошки не боюсь, а тильки так. Платите мини мои гроши, тай годи.

Попросив извозчика подождать немного. Цвет один пошел по темной, прохладной аллее к дому. Тоффель говорил правду. Постройка оказалась очень древней и почти развалившейся. Покривившиеся колонны, некогда обмазанные белой известкой, облупились и обнажили гнилое, трухлявое дерево. Кое-где были в окнах выбиты стекла. Трава росла местами на замшелой, позеленевшей крыше. Флюгер на башенке печально склонился набок. В саду, под коряво разросшимися деревьями, стояла сырая и холодная темнота. Крапива, лопухи и гигантские репейники буйно торчали на местах, где когда-то были клумбы. Все носило следы одичания и запустения.

Цвет обошел вокруг дома. Все наружные двери - парадная, балконная, кухонная и задняя, ведшая на веранду из разноцветных стекол, - были заперты на ключ. С недоумением, скукой и растерянностью вернулся Цвет к экипажу.