Исабель растерялась, не знала, что и записывать, и постепенно вообще забросила дневник, так что они с Нино быстро забывали свои наблюдения, хотя просиживали перед ящиком часами. Нино опять потянуло в сад, в разговоре он упоминал про гамаки и лошадей. Исабель начала его слегка презирать. Для нее в Лос-Орнерос не было ничего дороже муравейника; мысль о том, что муравьи разгуливают по нему, не боясь никакого ягуара, приводила ее в восторг, подчас она воображала, что малюсенький ягуарчик, похожий на резиновый ластик, рыщет по галереям муравейника; и, может быть, именно из-за него насекомые то разбегаются в разные стороны, то сбиваются в кучу. Исабель нравилось создавать там, за стеклом, подобие большого мира, особенно нравилось теперь, когда без разрешения Ремы спускаться в столовую запрещалось.

Внезапно встрепенувшись, Исабель прижалась носом к стеклу; ей нравилось, когда на нее обращали внимание; Рема застыла в дверях, молча глядя на нее. Если дело касалось Ремы, слух у Исабель становился острее острого.

– Что это ты тут одна?

– Нино пошел к гамакам. По-моему, это королева, вон какая она большущая.

Ремин фартук отражался в стекле. Она чуть подняла руку, и рука тоже отразилась, как бы изнутри ящика; Исабель вдруг вспомнила, как Рема протягивала Нене чашку кофе, но теперь по ее пальцам ползали муравьи, чашки не было, а были муравьи, и рука Нене сжимала Ремины пальцы.

– Уберите руку, тетя Рема, – попросила Исабель.

– Руку?

– Вот так. А то муравьи пугаются.

– А-а, понятно. Уже можно идти вниз, в столовую.

– Потом. Тетя Рема, Нене что, на вас сердится?

Рука метнулась по стеклу, точно птица, залетевшая в окно. Исабель почудилось, что теперь-то муравьи действительно напугались и пытаются удрать от отражения. Но в стекле уже ничто не отражалось. Рема ушла, она неслась по коридору, словно спасаясь от какой-то напасти. Исабель испугалась своего вопроса, страх был глухой и бессмысленный, может, даже не из-за вопроса, а из-за того, что Рема так внезапно ушла. Ушла, а за вновь незамутненным стеклом муравьиные галереи перетекали одна в другую и переплетались, как скрюченные пальцы под землей.