Он не был ни худым, ни толстым, высоким его бы тоже никто не назвал, увидев эту коренастую, кряжистую фигуру. На голове у него вечно красовалась сдвинутая на затылок шляпа из рыхлого фетра. Рубаха из коричневого мольтона, всегда была распахнута на груди. Он ходил, закатав высоко рукава, носил широкие удобные штаны из так называемого дрогета – дешевой шерстяной ткани «цвета овцы», как у нас говорили, то есть неопределенного грязновато-белого цвета. Летом он ходил с голыми икрами, а зимой надевал краги из сыромятной кожи, у которых язычок закрывал и подъем. Его остроносые деревянные сабо, сами по себе достаточно тяжелые, утяжеляли украшавшие их гвозди, коих бывало обычно вколочено чуть ли не полфунта. Завидев зайца на лёжке, отец частенько снимал башмак и запускал им в косого, и тогда мы на ужин лакомились зайчатинкой. Владельцы близлежащих замков, буржуа из Мальзие, Сен-Шели и Манда называли нас, жителей гор Маржерид, презрительным словом «деревенщина». Вот мой отец и был ярким представителем сего презренного сословия. Обитатели Сен-Флура и Нижнего Виваре, то есть обитатели равнин, называли нас дикими горцами. Еще до начала разговора я прекрасно знал заранее, что скажет нам отец, ведь я и сам был точно таким же горцем, как и он. Где же ещё находиться пастуху, как не на высокой скале, большом валуне или на вершине холма в краю, где между гранитными блоками там и сям разбросаны заболоченные участки?

– Всё ясно, отец,– сказал я.– Но как мы сможем обороняться?

Отец только махнул рукой, словно хотел показать, чтобы я не торопился, а дал ему договорить до конца. Затем он положил руку на плечо Сильвену и усадил к себе на колени бледненькую, худенькую Жанну, свою любимицу, которую он вечно баловал то пряником, то лишним кусочком сахара. И я тотчас же понял, что он хотел этим сказать: отец как бы отдавал малышей под нашу защиту.

Мы с Жюльеной молча переглянулись. В ту пору это была крепкая, бойкая, веселая девица, высокая и стройная.