– Дай руку!

Лицо ефрейтора Щеглова было бледным, из рассеченного лба текла кровь. Он с трудом выбрался наружу, осмотрелся и выругался.

– Вот влипли! Сейчас эта колымага утопнет! Надо Володьку вытаскивать!

– А с этими что делать?

– А чего с ними делать… Пусть сидят. Наше дело их охранять. Отпирать камеры на маршруте запрещено…

– Так нельзя, товарищ ефрейтор, – послышался из темноты рассудительный голос. – Мы же люди, а не звери. И вы люди. А люди в беде должны помогать друг другу. Раз такое дело, надо нас спасать. А мы вам поможем.

– И правда, сами мы Володьку не вытащим, – громко зашептал водитель. – Я совсем квелый, голова кругом идет, все нутро болит. Открой этого, пусть пособит…

– Шпиона?! Ты что, совсем?.. Лучше Каталу… Давай ключи…

Тяжело вздохнув, Щеглов нехотя сунулся обратно в смрадную темноту. Стараясь держать тяжелые сапоги подальше от мертво белеющего лица распростертого внизу Володьки Стрепетова, он кулем свалился на ставшую полом левую стенку фургона и, с трудом распрямившись, полез в опрокинутый, низкий, как звериный лаз, коридор между блоками камер. В восьми крохотных стальных отсеках притаились горячие тела арестантов, сквозь просверленные кругами мелкие дырочки доносилось тяжелое дыхание, биоволны страха и животной жажды свободы.

– Ты это, осторожней, – спохватившись, прохрипел водитель. Голова стала болеть меньше, и он осознал, что они допустили две очень серьезные ошибки.

Во-первых, открывать камеру можно лишь при явном физическом и численном превосходстве конвоя: для особо опасного контингента это соотношение равно трем к одному. Во-вторых, конвоиры никогда не заходят к зэкам с оружием, да и тот, кто принимает их при высадке, обязательно отдает свой пистолет товарищам. Но сейчас все правила и инструкции летели к черту.

– Слышь, осторожней…

Автозак опасно заскрипел и вновь сдвинулся с места, мысли сержанта мгновенно переключились. Очень осторожно он сполз на землю и двумя руками уперся в стальной борт, как будто мог удержать трехтонную махину.