Ты предпринимаешь еще одну попытку поднять руку, чтобы добраться до шарфика. Немедленно тропинка снова сужается, и вот тебя подвели уже достаточно близко, чтобы увидеть изможденный рот и глаза, глядящие прямо вперед.

Ты не можешь долго смотреть на него, ощущая меру собственной жизни на расстоянии между этим мертвым человеком и самим собой. Каждый миг взывает к твоему вниманию, даже самый короткий: например, качество молчания, после того как ты подал Сандре стакан с ромом, — паузу обычно заполняет какой-нибудь тост.

Сандра сидела на краешке своей кровати с тобой, совершенно посторонним человеком, у которого только что умер отец. Пальто и перчатки она наконец сняла. Сегодня она тщательно подобрала себе гардероб, чтобы провести приятный вечер, а теперь молча сидит рядом с тобой. Перед тем как выпить рома, как будто чтобы отвлечь ее от непроизнесенного тоста, ты очень нежно перевернул ее руку и поднял, чтобы поцеловать в открытую ладонь. Потом улыбнулся ей, взял стакан и выпил. Девушка ничего не сказала, а только отпила из своего.

— У меня в ушах все еще гудит, — заметил ты. — Музыка была слишком громкая.

Сандра согласно кивнула. Ты слегка сжал ее руку.

— На вечеринках всегда так громко, — откликнулась она.

Ты сидел очень близко к ней. Поставив стакан на столик, ты обнял ее и еще раз слегка сжал руку.

— Все в порядке? — спросил ты.

Ты увидел ее полуулыбку и поэтому положил ей руку на плечо и притянул к себе.

— У него было больное сердце, — объясняешь ты Хелен и Энди.

Однако только сейчас, спустя десять лет после того, как ты произнес эти слова, ты осознаешь всю двусмысленность своего замечания. Именно двусмысленность позволила тебе сказать то, что ты на самом деле чувствовал по отношению к нему.

— В какой-то степени, — продолжаешь ты развивать свою мысль, — это благо. Но даже когда это происходит… — По их лицам видно, что они тебе верят. И ты добавляешь: — Я сначала выпью, а потом пойду домой.