– Заводи, – говорю я. – Хоть и не последняя спичка, но…

– Что там потому что, – смущенно отвечает Витька. – Он работать не хочет. Не имеет желания.

– Да ты дерни шнур-то.

– Что я, своего мотора не знаю? Не желает он сегодня работать.

Лежим у костра. Два ствола сушняка ровно горят по всей длине. У комлей закипает чайник. Витька лежит на гальке лицом к огню, мгновение – и я слышу легкий храп. Спит Витька. На реке стоит плеск, журчание, шум кустов, какие-то птичьи и звериные крики, возня – идет ночная жизнь. Не прерывая храпа, Витька медленно переворачивается спиной к огню, спит и снова так же медленно переворачивается лицом к костру, точно сидит на невидимом вертеле. Минута – и я вижу его с открытыми глазами, как будто и не было ничего.

– Профессионал ты у нодьи спать, – уважительно говорю я.

– Внизу за перекатом выдра рыбу гоняет, – говорит Витька. – А на том острове росомаха, наверное. Ищет, что плохо лежит. Горностай на нее сердится.

– Может, лось просто. Или медведь?

– Горностай говорит, что росомаха.

– Профессионал!

– А как же! – соглашается Витька. – Если работаешь – дело знай. А не знаешь – учись. Меня отец пять лет натаскивал, прежде чем доверил капканы ставить. На Полярном Урале то было. Что там потому что!

Утром мотор заводится с одного рывка. У избушки мы расстаемся. Витька – «поднять и резко опустить» – коротко машет рукой, садится в лодку и в реве мотора исчезает за скалистой стеной прижима. На отвесной стене воткнута палка, на палке висят штаны – выходка того же Витьки. Мы встретимся через год, когда он прилетит в отпуск в Москву, как договорились. Или я снова прилечу сюда.

В избушке на нарах горько пахнут ивняковые ветки. Поржавевшая за лето железная печь. На столе пачка соли и кружка. В таких избушках не живут, в них только ночуют. И у Витьки такие в двухстах километрах отсюда.