На той стороне холмов пасутся овцы, влажная трава в долине вкусная, вода в ручье сладкая, думала старая лошадь, греет солнце и жеребёночек пугается и растёт среди доброго и тёплого покоя этой хорошей долины.

Лошадь подняла голову: дуб стоял спокойно, разомлев от тепла, дремала серая скала, жеребёнок принюхивался к шиповнику. Грело солнце, и трава после дождя была вкусная, надо было пастись. Лошадь опустила голову, сорвала два-три пучка травы, но что-то беспокоило её, и она снова подняла голову.

Стоя неподвижно посреди зелёной долины, вздёрнув голову, старая лошадь долго прислушивалась к тишине. И долго вглядывалась в долину. Всё вокруг было так, как минуту назад: спокойно стоял дуб, тихо дремала скала, а жеребёночек прыгал и носился вокруг куста шиповника. И вроде бы можно было спокойно пастись, но красная лошадь даже не донесла морду до земли, она резко вскинула голову и подождала, навострив уши, — чтобы уловить все тайные голоса долины. Потом раздула ноздри и опять подождала — чтобы почувствовать все чужие запахи долины. Плавно порхали бабочки, пели пчёлы, звенел ручеёк, и, вытянув шею, гонялся за бабочкой вокруг куста шиповника жеребёнок, но старая красная лошадь хотела слышать не эти голоса и хотела видеть не эти картины. В долине таилась какая-то опасность. В воздухе от этой опасности не было ни звука. Опасности этой не было видно, и ветер не доносил её запаха, но старая лошадь не могла уже спокойно пастись.

Старая красная лошадь начала сердиться. Красная лошадь сердилась, потому что в долине был враг, но этого врага не было видно, не было слышно и точное место его было невозможно определить.

Стоя посреди зелёной долины, смотрели во все глаза и внимали тишине — серая скала, могучий раскидистый дуб, красная старая лошадь и куст шиповника.