Из всех наших дятлов лучший барабанщик — седой: его дробь и раскатистее, и длиннее, и громче. Белоспинный и пестрые начинают будоражить лес своим стуком раньше, чем он. Но седой недели за две до равноденствия перепробует не один «инструмент», прежде чем найдет по душе, и в одно утро так забарабанит на нем, что гул покатится по заснеженным просекам во все четыре стороны. Должен быть этот инструмент таким, чтобы слышен был за километр, чтобы мог выдержать тысячи ударов крепкого клюва.
Один дятел несколько лет подряд владел сухим, без коры дубовым суком с продольной трещиной и небольшой пустотой внутри. Каждое утро он являлся сюда и с перерывами барабанил часа два. И настолько хорош и звучен был этот «барабан», что когда седой улетал по другим делам, его место занимал сосед — большой пестрый дятел.
Другому дятлу понравился дощатый скворечник, прилаженный на развесистом вязе на высоком берегу. Дятел гремел на нем как только мог, пока не прилетел хозяин. Утром он, как всегда, вылетел из леса, подцепился к скворечнику и, не замечая поющего рядом скворца, ударил первую зорю. Второго раската не последовало: скворца, видимо, взяло за живое варварское обращение с его домом, и он пугнул дятла так, что тот долго сидел на соседнем дереве, собираясь с духом. Потом гикнул и помчал за реку, а на этом вязе больше не появлялся.
Весной седой дятел не пуглив, а когда барабанит, к нему можно подойти близко. Дав раскат, птица несколько минут словно не дышит, прислушиваясь, не донесется ли с границ ее владений сигнал соперника или захватчика. Потом снова, зажмурившись, с такой силой бьет клювом в одну точку на суку, что дрожит на нем каждое перышко, кроме жестко упертого в опору хвоста. Сделав последний удар, дятел превращается в изваяние или после короткой паузы несколько раз выкрикивает звонкий призыв.