Он потянулся к другой газете, и его снова бросило в озноб. Корреспондент рассказывал о встрече с марийцами-беженцами на улицах Иваново-Вознесенска.

"Иду улицей. Доносит меланхоличную, как осенний ветер, песню. Поют переселенцы, приехавшие из голодных губерний. Это марийцы, бросившие свои родные края: там валится народ, там голод - каждый день пополняются кладбища - город мертвых...

От песни их веет выстраданной болью, несказанной печалью. "Мы кулам! Мы кулам! Калак самарля..." "Мы вымираем! Мы вымираем! Валится народ... Дома заколочены... Целое лето горели леса. Деревни горели, сожгло все поля, остались без хлеба... Кто услышит горе? Кто печаль услышит? Кто слезы поймет? Мы вымираем! Валимся с голода! Слышите?"

Это было на улице ветреным днем. Ветер переметал дорогу. Холодно было на душе, и еще печальней стало от этой однотонной, однообразной песни "Кто поможет?".

"Люди мрут на дорогах, а я со своей ракетой,- с внезапной отрешенностью и даже неприязнью к самому себе подумал он. - Ветры горя веют над Россией, а я, видите ли, выдумываю сказку, которую сейчас кощунственно рассказывать даже малым детям, не то что взрослым на сегодняшней губернской конференции изобретателей. Засмеют, не поймут, освистят".

Но, рассуждая таким образом, издеваясь над самим собой, он знал, что на конференцию все же пойдет и что, если позволят, выступит. Пусть с позором, но не предавать же дело всей жизни.

- А и то натощак, без чая смелее буду,- подзадоривал он себя. Пора было собираться.

В холодной, давно нетопленной зале, отведенной для подсекции двигателей, собирались, не снимая пальто и полушубков. Курить, однако, было запрещено, хоть это придавало некоторую официальность собранию, внешне похожему на сборище купцов, торговцев и мелких чиновников. В ближних рядах он все же заметил знакомые лица и понемногу начал успокаиваться: кто-кто, а эти-то должны понять его с полуслова.