Я говорю:

- Леонтий, умоляю, дай я приду к тебе в больницу или домой. Только не в театр! Я его разлюбила, Леонтий!

И еще - я не стала, конечно, ему говорить, но какая-то юная актриса, которая понравилась любвеобильному Леонтию, наверняка не произвела бы на меня ни малейшего впечатления.

Слышу, он замолчал. Бывает такое оглушительное молчание - что хочется заткнуть уши или накрыться с головой одеялом.

- Не надо в больницу, - сказал он после паузы. - Ко мне Соня ходит, все мне приносит. И такая ласковая, заботливая. Хоть опять на ней женись! Если б не антибиотики, облучение, радиобомбежка!.. - и он запел:

"Я теперь скупее стал в желаньях..."

- Мальвин, - вдруг он окликнул меня, - напомни, кто в гробу лежал в костюме Фигаро? Жерар Филип? А я буду - в костюме Деда Мороза!.. Или дедушки Дурова!

Три тысячи лет я воспеваю дружбу и отшельничество, тяготы дальних походов и тоску одинокой женщины, размышляю о смысле жизни человека в этом бренном мире, о полях и садах, огородах и водах. Очищая сердце, пытаюсь обнаружить в нем семена мудрости, узреть облик дракона, след улетевшей птицы.

А тут услышала стихотворение, и так оно мне пришлось по душе, как будто я сама его сочинила.

Флейта звучит,

берег другой впереди.

С другом простился,

пора заката близка.

Глянул назад

над озером в вышине

зеленые горы

и белые облака1.

Ибо какое-то странное видение время от времени посещает меня - якобы в уезде Лантянь встретила я искреннего друга, отшельника, чья душа наполнена светом, а ум - сотней чистых помыслов. Подобно мыши и птице, не в силах выразить свои чувства, мы танцуем от радости и не можем остановиться.