Так они и жили, пока кто то не пожаловался на них в сельсовет. Дескать, спасу от них нет, не пора ли приструнить лодырей? Верно, жалобщик был из тех, на чьи обеды они зачастили. Вызвал их обоих Липский (колхоза тогда еще не было, и он правил в сельсовете). Усадил рядком на лавке. У Тихона от страха руки свисали до полу, а Одарка свои молитвенно скрестила на груди. Их ведь еще никогда не звали в сельсовет, поскольку они не могли ничего задолжать ни Зеленым Млынам, ни государству. А тут Аристарх и давай:

— Вот, стало быть, вы какие? Гм…

— Какие же? — переспросил Тихон и подтянул руки на лавку, почувствовав, что именно они бросились в глаза председателю.

— Гордость наша — Тихон и Одарка… Дух наш…

— Это мы…

— Мы, — подтвердила Одарка.

— Что же вы позорите бедняцкую честь? Мозолите глаза врагам нашим. В глотку им заглядываете… Объедаете их…

— Мы? — ужаснулась Одарка. — Да мы же им отрабатываем, обдиралам. Я для них перо щиплю утиное и гусиное. Коноплю вымачиваю в прудах. Потом всю зиму пряду для них двенадцатку [], чтоб она им на саван! А Тихон…

Тонкая пряжа, двенадцать ниток в основе. (Прим. перев.)

— А я им копаю всю осень… То для ботвы, то для жома… погреба строю. И какой только нет работы..

— Вот видите. Об этом они забывают…. И давно вы так?

— С тех пор как поженились. Сколько это уже, Тиша?

— Да уж порядком… Мы поздно поженились.

— Это ты — поздно. А я то нет…

— Ну да, ну да… Я и говорю про себя, Одарка… Она была на годик помоложе.

— И не ходите. Не позорьте наш класс. Он у нас хоть и бедный, но гордый. Вступайте лучше в тсоз, будем как-нибудь подсоблять…