Те, кого укачало, плелись по сходням, как пьяные, других била нервная дрожь, на твердой земле шатало.

— Мерзавец гринго! Дать бы ему в морду! Рвач! Везти нас на смерть из-за нескольких песо!

Только полное изнеможение мешало рассчитаться с ним сполна, да еще и страх получить в собственной шкуре дырку, пробитую пулей. Пока они выходили на берег, Мейкер Томпсон поглаживал рукоятки револьверов, которые всегда носил при себе — по штуке на каждом боку, — чтоб не действовать в одиночку на скользкой земле.

Он отослал трухильянца на поиски некоей особы, которую надеялся отыскать в порту, и, оставшись один — машинист и юнги удрали, не дожидаясь расчета, — с размаху ударил ногой по машине. Не только с людьми и скотом обходятся плохо, с машинами тоже. А за пинком — ласка: стал нежно допытываться, что у нее болит, словно она могла его понять; просил пожаловаться на хворь как-нибудь еще, не только свистом во время работы — по одному признаку трудно о чем-нибудь судить. Ни пинки, ни ласка не помогли: после запуска она тотчас таинственно умолкала. Он чистил, налаживал, продувал, подпиливал… — все тот же упрямый свист. Выбившись из сил, Мейкер Томпсон прилег вздремнуть. После сьесты должен явиться турок

Кто-то спросил с мола, когда он отчалит. Ответил, — что не знает. Машина барахлит, сказал он так, словно говорил с просмоленными сваями причала, где стоял «тот, кто спрашивал, или с акулами.

Вот спускается трухильянец. Показались его ступни, колени, набедренная повязка, полы рубахи, рукава, плечи, голова в панаме из листьев илама

— Что с машиной? — спросил турок по-английски.

— По правде говоря, не знаю… — ответил Мейкер Томпсон.

— Ее посмотрят мои механики, они разберутся. Во всяком случае, дело сделано. Вечером доставлю деньги. С рассветом выйдем на юг.

— Тогда, трухильянец, надо перенести мои вещи на берег…