— Если оседать на земле, то в родных краях. Там каждая цапля меня знает, — говорил трухильянец, да и табак тоже товар… К чему возиться с одними бананами?.. Бросить участки, где я сажаю табак, сахарный тростник…

И он прикусил желтыми от никотина зубами дорогую сигару, которой его угостил Джо Мейкер Томпсон, чьи карие глаза плавали в дыму — он тоже курил, прищуренные немигающие глаза, видящие перед собой мир, где сильные делят земли и людей.

— Пирога мне дороже самой лучшей банановой плантации, а чтоб начать собственное дело, у меня уже есть неочищенного риса на пятьдесят погрузок. Ничего, что турок про то не знает, а нынче или завтра один мой друг придет на паруснике. — И, тяжело вздохнув, добавил: — Да, сеньор, придет на паруснике.

Янки не ответил. Длинные языки пота лизали ему спину. Он предложил трухильянцу золото за пятьдесят погрузок риса, ружье, одежду, часть будущих доходов с банановых плантаций, все, лишь бы трухильянец последовал за ним в глубь этих территорий.

— Я не зря прожил годы и всегда сумею наковырять денег, много денег в земле, если возьмусь за нее, но я сызмальства хожу по морю и с него не уйду… На воде и свой век кончать буду!

Джо Мейкер Томпсон привык распоряжаться трухильянцем, как собственной персоной, и разлука расколола его пополам. Он подобрал этого парня в Пуэрто- Лимон, и они пришлись друг другу по сердцу. Они занялись одним и тем же делом — перевозкой несчастных испанцев и итальянцев, бежавших со строительства Панамского канала: беглые скелеты не хотели лечь костьми вдоль строящегося полотна дороги, покорно сдохнуть с голоду.

Янки нашел трухильянца в Пуэрто-Лимон. И немало удивился, увидев, что тот развратничает в одежде и шляпе, натянутой на уши, — словно огородное чучело. Когда янки, раздвинув легкие драпри, вошел в хижину, трухильянец и бровью не повел — какой-то там белый со свинцово-бледным лицом, кого-то там ищет, — зажмурился и продолжал гвоздить и строчить женщину, гвоздить и строчить… Он ведь как-никак был когда-то подмастерьем у сапожника.