Пока мы разговаривали, Ворон сварил чифир и, завернув стеклянную банку из-под огурцов в вафельное полотенце, поставил её париться под грязную подушку. Всё по правилам! Потом мы разлили остатки коньяка.

 – Ну, за Хозяина выпили, – провозгласил Ворон, – теперь за Лаврентия Палыча, царство ему небесное, по его амнистии вышел. Земля пухом! – И он опрокинул в себя коньяк.

 Я не мог не оценить всего юмора ситуации: человек с мозгами, задолбанными пропагандой историков-демократов, пил за помин Берии с бывшим зэком, казалось, сошедшим со страниц "Колымских рассказов" Варлама Шаламова. Смешная всё-таки штука – жизнь.

 Чуть позже, за чифирём по-колымски (под воблу), мы, насколько это было возможно учитывая вменяемость Ворона, ещё немного поговорили за жизнь. Я попросился остаться на ночлег. Ворон разрешил. По-моему, он уже понял, что мне просто некуда идти, но с вопросами пока не лез: в тех местах, где он отмотал четыре срока, лишний вопрос мог сделать лишним его самого.

 Тут Ворону, видимо от выпитого, стало душновато и он расстегнул телогрейку вместе с рубашкой. На впалой туберкулёзной груди, слева, под седеющими волосами, синел такой знакомый профиль – Сталин.

 "А на левой груди – профиль Сталина,

 А на правой – Маринка анфас", – бормотал я про себя ещё не написанную песню Высоцкого, всё больше и больше косея не от коньяка с чифирём, а от всей этой абсурдной ситуации: прокуренный, прочифиренный зэк с жёлтыми остатками зубов и татуировкой Хозяина под сердцем, вонь котельной, изгвазданная мебель, чужой и непонятный мир.