— Списывай из письмовника, — говорит он, — потому что теперешняя метода что-то совсем не то… И книжки надо читать! От книг набираются ума. Был раньше писатель Шомер,

А на дворе, в темноте, как огромная серебряная миска стояла зима.

* * *

Стояли страшные морозы — тридцать пять градусов. Белые крыши сползли до самой земли, по вечерам снег, и воздух походил на горящий синим пламенем спирт.

Улицы пустовали, хотя только что наступил вечер. Кто же эти двое, которые отправились гулять в такую стужу? Это Бера дяди Ичи и Хаеле дяди Юды вышли со скользкого двора и пустились по улице.

Самое время, если хочешь чего-нибудь добиться!

Беру холод не берет. Но Хаеле зарылась в воротник и идет, стуча высокими ботами, как на виселицу.

Во дворе говорят:

— Что поделать с этой девушкой, если она выбирает для своих любовных похождений только морозы да метели!

А молчаливая тетя Гита, которая из рода раввинов, однажды сказала ни к селу ни к городу:

— Этой девице быть матерью водовоза!

* * *

Бера и Хаеле молчали. Он бежал немного впереди и набирался храбрости — даже под Казанью ему не приходилось так туго.

— Хаеле, я тебе нравлюсь?

Хаеле уже давно ждала такого подхода к делу и ответила с улыбкой:

— Так нельзя спрашивать.

— Почему?

Он тоже улыбался. Тогда для Хаеле дяди Юды зима затрепетала серебряной рыбиной, потому что Зелменова любит природу, и она коварно спросила:

— А я тебе нравлюсь?

Бера улыбался, улыбался и улыбался.

Теперь спрашивается: что было дальше?

Хаеле вдруг схватила его своими полными, всегда замерзшими руками за голову и стала целовать в губы, в нос, в жесткие впадины щек. Вот что было дальше.

Таким образом, все стало ясно. Было только странно, что они стоят на таком диком морозе и целуются без конца. Позднее по этой улице проходил какой-то пожилой человек, так он на этом самом месте отморозил себе ногу.