Этот человек сидел и прямо-таки убивал людей своим холодом, косил их направо и налево.

Первый, кто не выдержал, был дядя Юда. Он подался весь вперед, и его черные острые глазки взглянули поверх очков.

— Может быть, ты наконец вымолвишь слово, дорогой зятек?

На помощь ему пришел побледневший дядя Ича:

— Вымолви слово, говорю я тебе, буйвол, потому что это твое торжество, твоя свадьба!

— И что тебе здесь такого сделали? — стала упрашивать тетя Малкеле.

Тогда Бера не спеша ответил:

— Перестаньте мне морочить голову, потому что я сижу и думаю о чем-то другом.

— Так пусть мы тоже узнаем, о чем, например, человек думает! — не отставал дядя Юда.

— Я сижу и думаю, — сказал Бера, — как бы электрифицировать двор.

Зелменовы переглянулись. Вот еще не было печали! Кажется, зачем о дворе думать, — но если даже допустить, что о реб-зелменовском дворе стоит подумать, так для этого тоже теперь не время. Именно это высказал дядя Юда и заодно уже задал ему как следует, потому что он был не из тех людей, которые могут смолчать.

Бера поднялся, попросил Хаеле одеться, и жених с невестой ушли.

Позор был велик. Гости сидели вокруг стола с вытянувшимися лицами и сосредоточенно смотрели на скатерть. Вдруг в дядю Юду вселился бес. Он схватил бутылку с вином и трахнул ею об пол. Потом он ухватился за собственную бородку, будто хотел вырвать ее с корнем.

В доме поднялся переполох. Люди подались к дверям. Только дядя Зиша стоял спокойно, еле сдерживая улыбку, и потягивал волосок из бороды.

— Ну и дети же у людей!

Дядя Юда потянулся к нему всем туловищем и погрозил пальцем.

— Подожди, Зишка, ты еще узнаешь, почем фунт лиха: у тебя тоже есть дочери!..