Ангел ответил:

- Нет, отец, на земле очень много грязи, но я избегал прикосновения к ней и оттого и не запачкался.

Нахмурился Всеблагий и спрашивает с сомнением:

- Но неужели на земле перестали лить красную кровь? На твоих одеждах нет ни единого пятнышка, и белы они, как снег.

Ангел ответил:

- Нет, отец, льется на земле красная кровь, но я избегал соприкосновения с ней, и оттого я так чист. И так как нельзя, ходя меж людей, избежать грязи и крови ихней и не запачкать одежд, то на самую землю я не спускался, а летал на небольшой высоте, оттуда посылая улыбки, укор и благословения...

Сказал Всеблагий:

- Таким образом очень трудно узнать, что надо людям. Но, может быть, ты все-таки узнал?

Ангел ответил:

- Нет, отец. Главным образом я сам им рассказывал, как надо жить, чтобы не было страданий, слез и грязи; но плохо они слушают, отец, грязны они по-прежнему, как животные, и надо их всех истребить, по моему мнению.

- Ты так думаешь?

- Да, отец. И не то еще плохо, что сами они денно и нощно, бранясь и плача, наравне клянясь тобою и дьяволом, месят кровавую грязь, но то ужасно, возмутительно и недопустимо, что ангелов твоих, тобою посланных, чистых агнцев белого стада твоего, запятнали они до неузнаваемости, грязью забрызгали и кровью залили, приобщили к грехам своим и преступлениям.

- Ты их видел?

- Увы! - видел, отец. Но не поклонился и даже: сделал вид, что не узнал, ибо многие из них были даже не трезвы и вели буйные, соблазнительные речи, совершали неподходящие и даже зазорные поступки.

- Где же ты их видел, миленький?

- Даже сказать стыдно, отец. Видел я их в кабаках и тюрьмах, где питаются они из общего котла с ворами и убийцами; видел я их среди прелюбодеев, журналистов и всякого рода грешников. Что с одеждами их сталось, рассказать невозможно: не только утрачен ангельский фасон, но в клочья изорвана материя и цвет почти неразличим: стремясь к аккуратности, накладывают они латки других цветов, даже красные.