- Не люблю гамма-лучей, - грохотал Змей, - сколько раз говорил тебе, не люблю гамма-лучей. Я тебе не... - Веденей не знал слова, но понял, что имеется в виду некая донельзя презренная, к тому же мелкая ящерица, - И зачем я тебя терплю? Лежу себе, молчу, думаю...
- Голый хвост сосу, - тихо добавил Вергизов на современном русском, а Змей продолжал бубнить на старокиммерийском:
- Извлекаю скудные питательные соки! - Змей вознес слепую голову еще выше, и она затерялась в вечернем тумане.
- Теперь - быстро! - бросил Мирон, подхватил Веденея; одним невозможным прыжком перенес и себя, и киммерийца, и тяжелые мешки на западную сторону трехсаженной
канавы, постепенно заплывающей черной слизью. Солнце зашло окончательно.
Провожатый летел в туман и холод, и хорошо было в этом галопе только то, что ноги не успевали уйти в трясину. Стемнело окончательно, но под ногами светилась плесень, при желании Веденей мог бы глянуть и на мерцающий циферблат своих дорогих электронных часов, принесенных офеней из Гельветской Кимврии, или, если говорить по-новорусски, из Швейцарии. Провожатый не оборачивался, он словно знал, что Веденей бежит за ним след в след. Веденей всерьез заподозрил, что Вергизову дан таинственный дар "четвертого глаза"; третий, меж бровей, у всякого есть, только пользоваться им не всякий умеет, а вот четвертый, на затылке - там, где у прочих лишь малая впадинка - лишь у тех, кто ведет прямой род от Великих Пресмыкающихся, о которых кое-что известно только Наиболее Посвященным. Такой глаз называют драконьим, или же змеиным, - зачем он нужен, никто не знает, но глядеть им, говорят, можно.