Тени деревьев вновь начали ложиться косо. Не знаю, не помню, сколько времени могло пройти с тех пор, как мы снова залезли на дерево. Стиснутые на ветках пальцы деревенели, перед глазами мелькали темные пятна.

Внезапно я ожил: Танто, выпрямившись и приложив руки ко рту, издал высокий и громкий крик. Медведь замолчал и, подняв морду кверху, начал недоверчиво нюхать воздух, еще на минуту лег у подножия нашего дерева, зализывая раненую лапу и принюхиваясь.

Тут услышал и я что-то вроде далекого фырканья коней и топота копыт по мягкому грунту. Танто снова начал кричать.

А медведь, по-видимому, учуял, что ему угрожает опасность, вскочил и быстрой рысцой скрылся в лесной чаще.

Нас спасли Овасес и Большое Крыло. Никто из них не промолвил ни слова, но Танто, рассказывая о том, что произошло, опустил голову и смотрел в землю так же, как это делал я, когда мне приходилось признаваться в какой-нибудь мальчишеской глупости.

Мы возвращались в соление следом за Овасесом. Когда мы уже шли по тропинке, ведущей к лагерю, и когда ко мне вернулась вся моя храбрость, я промолвил непринужденным тоном:

– Я считаю, брат, что даже величайший охотник не знает всего и величайший охотник не учится на собственных ошибках, иначе можно сделать такую ошибку, которую уже не исправишь, и придется тогда плясать Танец Смерти на северном небе. Почему ты не взял с собой лук, разумный брат?

Но на этот раз мудрость Черной Руки обернулась против меня. Не вовремя я повторил его слова. Рука у Танго была еще тяжелее, чем у Овасеса и Черной Руки: всыпал он мне действительно по-братски.

Итак, я узнал другую истину: над чужими ошибками не следует смеяться.

Но, разумеется, с тех пор ни я, ни Танто не ходили в лес без лука и острых стрел в колчане.