И только после этого я заговорил, но начал с восхваления, как и надлежит гостю в типи Овасеса, его собственных великих охотничьих подвигов: о черепах убитых им животных, о его славной борьбе с серым медведем, его мудрости учителя. Старик слушал внимательно, закрыв глаза, неподвижно, молча; могло показаться даже, что он спит. Но из его трубочки поднимался непрерывно небольшими клубами дым. Он поднял веки лишь тогда, когда я начал рассказывать, как я увидел кролика на склоне Скалы Прыгающей Козы, и с этой минуты не сводил с меня глаз, хотя мои слова и застревали иногда у меня в горле. Если бы даже я захотел что-нибудь прибавить, или преувеличить, или дать понять, что я не на кролика охотился, а на орла, то я не смог бы этого сделать. Я не в силах был отвести глаза от черных блестящих зрачков Овасеса и говорил все тише, слова текли все медленнее. Когда я кончил, то почувствовал себя слабым и утомленным, как после долгой дороги без еды и питья – весь мой великий мужской подвиг казался мне сейчас мелочью, не стоящей внимания. Но Овасес встал, и на его лице я увидел редкого гостя – улыбку. Он наклонился ко мне, положил руку на мое плечо и радостным голосом сказал:

– Мои глаза счастливы, что могут смотреть на храброго сына Леоо-карко-оно-ма – Высокого Орла.

Мое сердце пело победную песню.

– Мой отец, – ответил я гордо, – происходит из рода Текумзе.

– Текумзе, – кивнул головой Овасес, – был великим вождем. Он был величайшим из вождей нашего племени. Как и Понтиак, он водил воинов на победоносные битвы, охотников – на большие охоты, собирал стариков на мудрые советы. Его голоса слушались все племена, и, пока он был жив, тень поражения не падала на тропы воинов, а счастье было гостем каждого рода. Когда он погиб, в каждом типи пели по нему траурные песни.

И тут Овасес, который никогда без нужды не ускорял шага, не кривил губ и не повышал голоса, вдруг выпрямился и стиснул кулаки. Его голос загремел, как эхо надвигающейся грозы.