Открыла дверь, вошла… В палате было очень светло и пусто. На кровати, одетый в синий костюм, лежал он. Руки были сложены на груди и перевязаны полотенцем. Она подошла ближе. Его лицо было спокойно и беспечно, веки опущены, слеза застыла у глаза. Она села тут же на кровать. Казалось, остановилось время. Может быть, времени вообще не было. Ни мыслей, ни чувств.

Теперь она не видела ни комнаты, ни лежащего на кровати. Уже ничего не было…

Она не заметила, как приоткрылась дверь и женщины заглянули в палату. Не заметила, как вошёл его друг и заставил её подняться. Не заметила, как шли обратно коридором и вышли на воздух. Не заметила, как вышли из больничного сада и шли мимо рощи. Она не слышала, что говорил ей по дороге его друг. Не слышала, как отчаянно и оголтело щебетали птахи на деревьях. Не слышала, как кто-то пел вдали и кто-то смеялся. Она не замечала ни идущих навстречу, ни домиков, мимо которых проходила. Не заметила Волги, заблестевшей внизу.

Лица, предметы, цвета, шорохи, звуки соединились для неё во что-то серое, бесформенное. Ни отчаяния, ни скорби, ни жалости… Она не испытывала ровно ничего. Серое и густое облепило её, сковало все чувства, все мысли. Через это серое она пробивалась, как сквозь туман.

Они пошли над Волгой.

— Может быть, сядем? — спросил его друг.

— В прошлом году, — ответила она.

Они сели на скамейку. Было очень жарко, но лёгкой прохладой несло от воды. Она ничего не ощущала, не видела, не слышала. Так они сидели.

Мимо прошла старуха с корзинкой земляники. Мелькнули красные ягоды…

И вдруг она заметалась. В мгновение серое как бы распалось на все цвета, все запахи, все краски мира. Она увидела уходящую старуху и закричала:

— Купите, купите мне ягод!

Его друг растерялся от неожиданности, от странной её просьбы. А она торопила:

— Скорее, скорее, она уходит! Купите больше, всю…

Она глотала душистую сладкую землянику, вынимая её из газетного кулька, как тогда…