Чем ближе к метро, тем сильнее шум. В вагоне достал наушники. Спасаясь от рева, он просто затыкал уши, а штекер бросал за пазуху, плеера не было.

В цехе было тихо. Димка любил эти утренние часы. Солнце освещало одно за другим высокие, затянутые паутиной окна ангара. Потом чирикали потревоженные воробьи, в отделе штамповщиц обязательно что-то падало — отвертка, пассатижи, звякали полки верстаков — и один за другим включались и завывали оверлоки. Он любил оставаться и на авральные “найт пати”. В глубокой ночи за фоном таинственного шороха кондиционеров и компрессорного шипения штампов ему явственно слышался далекий звон церковных колоколов. Наверное, звенело в ушах от усталости.

Димка настроил и включил свой Pfaff, это была великолепно сбалансированная машина. Мощный, напористый, но в то же время очень деликатный и удобный помощник.

Фрр…вжик — ЧОП… Фрр… вжик-вжик — “ЦЕРБЕР” прострочил он золотую надпись на шевроне. Фрр …вжик — ЧОП “ЦЕРБЕР”… ЧОП “ЦЕРБЕР”…

Соседи слева ткали георгиевские ленточки и прочие изделия с государственной и фанатской символикой.

Димка так заработался, что из-за мельтешения нитей перед глазами ему даже в туалете казалось, будто он сидит посредине золотого поля.

Столовая располагалась в подвале, ею заведовал высокий, нескладный негр, с удивительно русским выражением лица. Димка отстоял очередь, сел на свое любимое место у колонны. В воздухе вокруг него возникали и обрывались разговоры:

— Возьмите жульен… Меня уже предупредили, что будут придираться… Из сладкого ром-баба свежая… Чтоб уволить без выходного пособия… А ты че не увольняешься? Ты ж говорил, как только кредит за комнату отдам, так уволюсь.

Димка недавно расплатился по кредиту за комнату в бывшей общаге советской швейной фабрики и тоже боялся увольняться — легкая однообразность и безответственность работы не отпускала.