Заныло сердце Сержанова. Будто колючка вонзилась в него и саднит, саднит. Не придавать бы значения словам Даулетова. Ну сказал, мало ли говорят на совещаниях и о чем только не говорят! Ведь никто, кроме Сержанова, не обратил на это внимания. Вроде не было ничего произнесено, да и был ли сам Даулетов, выходил ли на трибуну? Секретарь обкома, подводя итоги, тоже не упомянул его фамилию и тем как бы отмел критику. Впрочем, он и Сержанова не упомянул, не назвал «Жаналык» в числе лучших хозяйств. А ведь прежде всегда называл, все-не-пре-мен-ней-ше. И опять тем особым инстинктом, тем наработанным годами служебным «нюхом», без которого директор не директор, Сержанов почуял что-то неладное.

Возвращаясь в совхоз, маялся Сержанов, корил себя, как это он оплошал в тот приезд Даулетова. Не угадал, с кем имеет дело, не улестил, не умаслил, не уломал, наконец, или не разжалобил человека. А вспыхнувшего на курултае не утишил. Вот как глупо все получилось.

Маялся дорогой, но не думал о заявлении, об уходе и не помышлял. Думать начал дома. И не сразу, не в первый день и не в первую неделю. На какое-то время даже то ли плюнул, то ли забыл за делами и хлопотами. Но однажды натолкнулся на Завмага, тот держал под мышкой шапку чудного коричневого каракуля. И внезапно вспылил Сержанов:

— На башке Даулетова должен быть ягненок, а не у тебя под мышкой! — Вышло так зло, что Завмаг аж поежился, словно ветром ледяным обдало его. И не то чтобы всерьез верил Сержанов, будто мог «купиться» волчонок на эту шкурку, но просто зло срывал. А впрочем, шайтан разберет этого Даулетова, а вдруг да «купился» бы?..

— Не получилось, — потупился Завмаг.

— Не сумел, — поправил его Сержанов. — Глупым ты стал… Или разучился? А может, утомился, на покой пора? Глупый — это ничего. Ругают и похлеще. А вот утомился — это плохо. Значит, гонит Сержанов своего подручного.

— Силы есть, — поднял робко глаза Завмаг, — Есть и ум… Исправлюсь, молодой еще, — старой прибауткой попытался приглушить гнев директора.