Осенью художник надолго слег. Во двор каждый день въезжала «санитарка» — машина с красными крестами на окнах. Фотограф выбегал на ее шум и хватал за рукав шофера. Говорил он быстро, словно боялся, что не успеет докончить:

— Знаете, это ужасно. На весь город двести граммов желатина. А тут такое кровотечение. Нужно обязательно сгустить кровь…

— Война, батя, — хрипло отвечал шофер и, хлопая по карману своей добела потертой кожанки, спрашивал:

— Табачком не богат?

Они садились на подножку машины и закуривали.

— Человек-то какой! — говорил фотограф.

— Да-а-а! — неопределенно отвечал шофер и глубоко затягивался.

Потом фотограф брал за локоть подходившего к машине старикашку в белом, как у продавца, халате.

— Профессор, что вы скажете?

— Э-э, батенька. Простите, а вы, собственно, кто?

И чудак-фотограф молчал, точно забыл свою фамилию.

Подпрыгивая, «санитарка» уезжала, а он ходил по ее следам и повторял:

— Это ужасно… ужасно… Двести граммов желатина.

Как-то в проливной дождь «санитарка» особенно долго стояла во дворе. По стеклам от крестиков текли красные струйки. Фотографа не было, и шофер в кабине посасывал пустой мундштук.

— Едем, Ваня, — уже сказал ему профессор, но тут к машине метнулась длинная несуразная фигура. Фотограф бежал, прижав к груди большой газетный сверток. Фотографская шляпа, сорванная ветром, катилась к луже, но он не обращал на это внимания.

— Профессор, стойте! — кричал он. — Ваня, подержите машину!

Добежав и кое-как отдышавшись, он спросил обеспокоенно:

— Так вы были? Да, конечно, какой я чудак… И что? Ему хуже? Что же вы молчите! Умоляю вас, я посторонний, мне все можно сказать.

— Ему лучше, — улыбнулся профессор. — Впрочем, еще рано делать какие-либо выводы.