– Ему какая забота?

– Отчего же, его интересует все. Но разве это в самом деле правда?

– Правда.

– И вот вы увидите, что, наверное, многие не выдержат.

– Очень может быть.

– Которой серьги к лицу, та и не выдержит – наденет.

– Что же, если и не выдержит, то, по крайней мере, поучится выдерживать, и это что-нибудь стоит. Прощайте, ma tante.

– И у кого пребезобразная фигура, той лучше корсет.

– Ma tante, ну что нам за дело до таких пустяков? До свидания.

– До свидания. Красота ты, моя красота! Я только все не могу быть покойна, что ты кончишь тем, что уйдешь жить с каким-нибудь непротивленышем.

Лидия холодно, но ласково улыбнулась и молвила:

– Ma tante, как можно знать, что с кем будет? Ну, зато я не сбегу с оперным певцом.

– Нет! Бога ради нет! Лучше кто хочешь, но только чтоб не непротивленыш. Эти «малютки» и их курдючки… это всего противнее.

– Ах, ma tante, я уж и не знаю, что не противно!

– Ну, пусть лучше будет все противно, но только не так, как эти, которые учат, чтоб не венчаться и не крестить. Обвенчайся, и потом пусть бог тебя хранит, как ему угодно.

И тетка встала и начала ее крестить, а потом проводила ее в переднюю и тут ей шепнула:

– Не осуждай меня, что я была с тобой резка. Я так должна при этой женщине, да и тебе вперед советую при ней быть осторожной.

– О, пустяки, ma tante! Я никого не боюсь.

– Не боишься?.. Не говори о том, чего не знаешь.

– Ах, ma tante, я не хочу и знать: мне нечего бояться.

Сказав это, девушка заметалась, отыскивая рукою ручку двери, и вышла на лестницу смущенная, с пылающим лицом, на котором разом отражались стыд, гнев и сожаление.

Проходя мимо швейцара, она опустила вуалетку, но зоркий, наблюдательный взор швейцара все-таки видел, что она плакала.

– Эту тут завсегда пробирают! – сказал он стоявшему у ворот дворнику.

– Да, ей видать что попало! – ответил не менее наблюдательный дворник.