В совхозе ребятам дали книги в брошюры по садоводству, накормили и уложили спать в красном уголке на скамейках. Утром они проснулись не от крика дежурного по спальне, а просто потому, что выспались. Толька машинально глянул на стену: там не было статьи «Веруюший в Него уверует и в них», но зато на противоположной висел большой плакат – наставление об уходе за телятами. Когда ребята встали, их опять накормили. Потом они пошли на станцию. Их поезд отходил в двенадцать с минутами.

Обычно они узнавали время по тому, насколько им хочется есть, но в совхозе их слишком сытно накормили, и они остались без своих «часов». Они просто утратили чувство времени – оно вильнуло хвостом и пропало, и они шли без него. Шли они как будто и не слишком медленно, но к поезду опоздали. Следующий – через четыре часа.

Попутного товарного не предвиделось.

Ребята сели на скамью в пристанционном садике.

– Вот всыпались, – сказал Гришка. – Чего же мы будем делать?

– А ничего делать не будем. Будем сидеть и ждать, – ответил Толька.

– Правильно, будем сидеть и ждать, – согласился Гришка и сразу же запел:

Гришка пел старательно и с такими переливами в голосе, что ему бы и старый шакал позавидовал. Несколько граждан, ждущих поезд, внимательно и сожалеюще поглядывали на него, но терпели. Наверно, думали, что это больной.

– Заткнись, – не выдержал Толька. – Неужели не можешь молчать? Ведь молчат же другие люди, и ничего им не делается.

– Друг я тебе или не друг? – строго спросил Гришка. – Отвечай по-честному!

– Ну, друг!

– А раз друг, ты должен радоваться, что сижу я здесь и пою, а не лежу где-нибудь в могилке. И потом, я сейчас, может, для того пою, чтобы о жратве не думать. Мне жрать хочется.