– Стыдно, ребята, стыдно, – сказала какая-то старушка. – А еще с зонтиком!

Высадили их на первой же станции. Следующего поезда надо было ждать семь часов.

– На этот раз влипли, – сказал Толька. – И все через твои пирожки.

– Не один я их ел, – огрызнулся Гришка и уныло запел: «Эх, петроградские трущобы, а я на Пряжке родился, и по трущобам долго шлялся, и грязным делом занялся…»

– Не гнуси, – сказал Толька, – нытьем не поможешь, надо думать, как в детдом вертаться.

Но Гришка продолжал петь. Если уж он начинал песню, то обычно доводил ее до конца. Тут надо было набраться терпения. Так, если вы едете в телеге и конь остановился по небольшой своей нужде, – напрасно его понукать; нужно просто подождать, когда он кончит свое дело и сам двинется дальше. И лишь когда песня закончилась заключением ее лирического героя в тюрьму, Гришка вступил в разговор.

– Говоришь, надо думать, как в детдом добираться? А ты не видишь, как нас, детдомовцев, из поездов будто котят вышвыривают! Когда я беспризорником был, мне всюду – почет и уважение. Я на станциях раньше пел – всегда подавали, а теперь небось и спасибушка никто не скажет. Не надо нам в детдом возвращаться, – закончил свою речь Гришка. – Хватит с нас. Надо уматывать!

– А куда? Скоро зима.

– У меня братик двоюродный есть, – почему-то переходя на шепот, сообщил Гришка. – Он уже большой, он два года назад, когда я в колонии был, письмо даже прислал, спрашивал, живой ли я.

– А где он живет?

– Он в Ново… в Ново… Он в Новосибирске или в этом, как его, Новороссийске живет. Я и адрес помню – Проточная улица, дом двадцать. Мы сперва можем в Новороссийск поехать, а если там не найдем – сразу в Новосибирск. Или наоборот, можем сперва туда, потом – туда.