Юра не заплакал тогда, после слов матери, он не мог заплакать: такой нелепой, несуразной была сама мысль, что отца посадили в тюрьму. Ведь он не белогвардеец, не буржуй, не кулак какой-нибудь! Он хороший человек. Очень. И добрый. Все знают. Даже во дворе, даже на даче в Ухтомской, и в Мамонтовке. И он так много работает: приходит, когда Юра давно уже спит… Нет, они наверняка пошутили — как дядя Гриша или как бывает первого апреля («никому не верю»), когда говорят, у тебя вся спина белая, или подкладывают вместо мела сахар… А вернее — просто ошиблись…

— Папа ни в чем не виноват, — услышал он голос матери.

— Его очень скоро выпустят, — сказала бабушка, — а пока ты должен вести себя как след и слушаться.

В первую половину бабушкиных слов он не очень поверил — не потому что не хотел или знал что-либо другое, а просто привык все, что та говорила, заранее встречать с недоверием. Что касается второй половины фразы, то подобное он слышал от нее целыми днями напролет и пропускал мимо ушей…

— …Я сегодня ходила к папе на работу, — сказала Надежда Александровна. — говорила с Черновым. Микоян тоже обещал помочь.

Ее слова, и, видимо, уже не в первый раз, предназначались больше для бабушки и для самой себя, но Юра тоже слышал не однажды эти фамилии отцовских начальников. Первый из них потом, через шесть лет, окажется американским (английским, немецким?) шпионом по кличке Рейнольдс и будет расстрелян, второй — переживет несколько лидеров страны, умрет на чистом белье в своей постели, и народ о нем будет без уважения говорить: «От Ильича до Ильича без инфарктов и паралича».

— В школе никому ничего не рассказывай, — сказала баба-Нёня.

Я уже упоминал о каком-то предощущении перелома, которое пришло к Юре в ночь ареста, на пороге их столовой, но не стало осознанным. Дальше наступили, и тоже не до конца осознаваемые, перемены к худшему. Сигнальные лампочки бедствий зажигались со всех сторон.