Он уже собрался позвать кого-нибудь, но осекся: коротенькое слово «па» застряло в горле, стало нечем дышать — как под водой, когда отец учил плавать — в Мамонтовке, на реке Уче, и нарочно погружал в воду, чтобы Юра привык действовать руками и ногами. Он перевел дух, сел в кровати, получше вгляделся в зеркало. В обрамленном планками шкафа отражении, как на полотне картины, проступал старинный бабушкин сундук, черный, с блестящими желтыми заклепками, стоящий в столовой слева от двери; виднелась боковая стенка высоченного резного буфета, отсвечивала репродукция с Рембрандта на стене: торговцы какие-то, или врачи… Но почему крышка сундука откинута и кто-то посторонний ворошит в нем вещи?!

Воры! — подумал Юра. — А где же папа с мамой? Где баба-Нёня? Неужели спят? Или… Ой, может, их всех… Нет!.. Но отчего так тихо?

Что-то непривычное было в одежде человека, склонившегося над сундуком: в комнатах так не одеваются. Во всяком случае, Юра не видел… Да это ведь военная форма! Такая, как у дяди Коли Ещина, маминого двоюродного брата, он, кажется, инженер, строит мосты где-то на Дальнем Востоке. Юра бывал с матерью в гостях у его отца Евсея Марковича — маленького, очень подвижного, в пенсне и с длинными усами. Он говорит быстро, проглатывает слова и любит вспоминать, как Алексей Максимович Горький обозвал его сволочью за то, что у них в издательстве в Нижнем Новгороде не было денег, чтобы вовремя расплатиться.

Значит, дядя Коля приехал? Но почему не снимает фуражку и зачем роется в бабушкином сундуке? Там ведь одно барахло… А, наверное, игра такая: чтобы нарядиться во все старое…

Юра хмыкнул и понарошку сонным голосом проговорил: «Ма!» Подождал немного — и снова, еще громче: «Па!..» Никто не ответил. Мужчина продолжал копаться в сундуке; он повернул голову не влево — на Юрин зов, а вправо: видно, сказал что-то маме или папе… Смеются надо мной, а подойти не хотят, обиделся Юра. Он был вообще не в меру обидчив. Обида заставила его откинуть одеяло, вылезти из теплой постели, опустить ноги на холодный пол… Пускай испугаются, решил он, вот выйду в ночной рубашке и босиком, а потом даже простужусь и, может, заболею. Раз они такие — ответить не могут! Зато завтра в школу не пойду — шик!