Значит, нет сегодня мигрени у Гали. А вечером спевка хора при домоуправлении.
А у нас тут что же происходит? По видимости — ровно ничего. Сидит взрослый человек в косоворотке у кровати больного ребенка и, как умеет, читает вслух рассказ о подвигах серого воробья.
Слова неуклюже сваливаются куда-то на пол, не расшевеливая. Но какие же это невидимо скованные, тяжеловесные, важные минуты — не примирения, нет, но медленного притяжения. Когда душа что-то ворочает, разгребает и тянется к нему, не испросившему прощения и не прощенному навсегда. И как это ни причудливо, но и его негодование, потому что без скидки на возраст, истинное, протяженное, и в придачу его одинокая спина, удаляющаяся среди столиков курортников, — это тоже почему-то саднит и просветляет душу.
Эта песенка раздавалась и на старой квартире в Шереметьевском переулке, куда недолго приходила француженка Мина Марковна.
И одна необыкновенная посылка, из Китая ли, из Витебска ли, прибыла к нам. Два громоздких таинственных ящика.
— Что там в ящике? — приставала я к Нюне и Рае, моим двоюродным сестрам. Они были много старше меня, каждая больше чем на 25 лет, и я называла их «тетями».
— Ну, правда, тетя, скажите, что там?
— Там знаешь что? — говорила Нюня. — Там — пони.
— Какие пони? Как в зоопарке?
— Не-ет, — заливалась хохотом Рая. — Голубые. Маленькие и голубые. — Но заглянуть в ящик строго-настрого было запрещено.
— Мне ж посмотреть… Покажите их!
— Вот мы найдем себе комнату, будем уезжать, — захлебывалась смехом Рая, — тогда откроем ящики и посмотришь.