- Нет. Парфюмерия большой и много человеков туда-сюда.

- Это плохо! Хм... Вы будете иметь чашку кофе?

- Я уже поелась!

- Но еще одна чашка не будет плохо.

- Большой спасибо.

На этом этапе беседы я обычно смахивал с письменного столика хранилища всякой всячины - листы писчей бумаги, туфельные колодки, некоторые принадлежности белья и еще много самых непредсказуемых предметов обихода. Потом включал электрическую кофеварку и глубокомысленно изрекал: "Кофе - это хорошо".

Обычно мы выпивали по две чашки, сахар и сливки мы передавали друг другу с каменно-суровыми лицами, наверное, так же на похоронной процессии раздают белые перчатки тем, кому нести гроб. Нередко Леа приносила домашнее печенье или бисквиты, наскоро (и, видимо, тайком) завернутые в вощеную бумагу. Она с порога неуверенно совала мне в левую руку свое подношение. Надо ли говорить, что мне кусок в горло не лез. Во-первых, рядом с Леа я забывал о голоде, а во-вторых, мне казалось едва ли не кощунством уничтожать стряпню с ее кухни. Во всяком случае, надобности в этом не было никакой.

Обычно за кофе мы молчали. А потом беседы наши, точнее, потуги завязать разговор, возобновлялись.

- Хм. А- вот, окно... вы есть холодная там?

- Нет! Мне очень согрето, большой спасибо.

- Это хорошо! Хм... Здоровые ли родители? - об этом я осведомлялся при каждой встрече. [213]

- О да, очень! - родители у Леа отличались богатырским здоровьем, даже в ту пору, когда мать у нее две недели болела плевритом.

Иной раз Леа сама выбирала тему для разговора. Правда, неизменно одну и ту же, при этом премило коверкая английский язык, так что большой беды в этом однообразии я не видел.

- Как ваше занятие сегодня утром?

- По немецкому? О, замечательно. Зер гут.

- Что вы занимали?

- То есть, что проходили? Хм... Это, как его... ну, это - спряжение сильных глаголов. Очень интересно!