Но она не села, только положила руки на спинку стула.

- Шел дождь, - произнес Наматов. - Шел осенний, холодный, пронизывающий тело и душу дождь. А мы закладывали мины под магистраль, прилаживали взрыватели. И вдруг на насыпи появились немцы. Их было вчетверо, впятеро больше нас. И они вооружены были до зубов. Тогда я поднялся вот так, во весь рост...

- Ой! - неожиданно для себя почти вскрикнула Марья Ивановна, вглядевшись в режиссера.

- Вот вам и "ой", - насмешливо повернул в ее сторону голову режиссер. А что бы вы сказали, если бы вам пришлось тогда оказаться на насыпи?..

И осекся, замолчал, как бы застыл, остановив глаза на теще Бергера.

Только глаза у тещи сохранились от той молодой женщины, которая - много лет назад - на рассвете, среди топких белорусских болот, в невысоком, изуродованном артиллерией лесу ухватила командира отряда за руку, когда он уже выхватил из кобуры пистолет и хотел застрелить трясущегося молодого человека за непростительную трусость, похожую на предательство.

И перед тещей сейчас стоял именно тот трясущийся молодой человек в рваных, грязных брюках и в разбитых солдатских башмаках.

Командир обязательно застрелил бы его, если б не эта вот Марья Ивановна, Маша, Марийка Прусевич, партизанская разведчица, пользовавшаяся большим уважением и большим влиянием, в партизанском отряде "Смерть немецким оккупантам!".

Как бывает с порядочными людьми, Марья Ивановна сперва покраснела, узнав Наматова и услышав его рассказ, а затем страшная бледность покрыла ее лицо. Ведь тогда, в ту грозную осень, она сама могла погибнуть из-за Наматова. Ему поручено было в случае опасности прикрывать огнем пулемета отход от магистрали тех, кто закладывал взрывчатку под магистраль. Он, завидев немцев на насыпи, тотчас же бросил пулемет и укрылся в лесу. Его нашли партизаны только на рассвете. И он старался убежать от партизан, думая, что это немцы.