Сигрид попросила о возможности предстать перед королем, ей необходимо было поговорить с ним. Ей было позволено говорить. Она прошла сквозь кольцо людей, окруживших короля. Много глаз следили за ней, пока она подходила к Олаву; лицо ее было таким же белым, как головной платок, а глаза под черными бровями казались огромными.

Многие смотрели на нее с восхищением. Большинство людей короля любовались этой молчаливой женщиной, переносившей горе без слез. Были здесь и такие, которые могли рассказать, что она сестра Турира Собаки, лендмана короля на севере страны в Халогаланде.

Сам король, сидя на почетном месте, наклонился вперед, когда Сигрид подошла к нему, и голос его звучал мягче обычного, когда он заговорил:

— Выскажи все, что у тебя на сердце!

— Дело касается усадьбы в Бейтстадте, — сказала Сигрид. — Вы назвали его в числе тех, что станет принадлежать вам. Эта усадьба принадлежит мне, а не Эльвиру. Это мое приданое.

Король в задумчивости погладил бороду. Мгновение сидел молча, любуясь ее красотой, чувственным лицом, золотистыми волосами, выбившимися из-под платка.

— Ты будешь владеть своей усадьбой, — произнес он, наконец, — если я смогу гостить в ней, как в своей собственной, когда приеду в те края.

Сигрид почувствовала, как кровь прилила к лицу, а затем быстрым потоком отлила обратно. Она потупила глаза. «Нет, — думала она, — видимо, я поняла его неправильно».

Она снова подняла голову. Король продолжал сидеть, нагнувшись вперед, в ожидании ее ответа.

— С радостью приму я конунга, который живет по заветам христианской веры.

Их глаза встретились снова, и на этот раз не она первой отвела взгляд.

— Ты можешь владеть своей усадьбой, — произнес король.

Затем кивком головы показал, что она должна удалиться.

Люди, стоявшие плотным кольцом, расступились, образовав в толпе широкий проход, когда она направилась обратно в зал.