Они считали, что у нас никаких уже резервов нет. Даже в Берлин сообщали Гитлеру, что у русских нет резервов для контрнаступления. Но оно готовилось нашим командованием. Помнишь, я говорил, как тайно враги готовились к летнему наступлению? Так же и наше командование разработанный план держало в совершенном секрете. Полки, дивизии, пушки, танки – всё подвозили на фронт только ночью. Все большие соединения, ехавшие на фронт, оставляли свои радиостанции на месте. И станции продолжали работать. Чтоб немцы думали, что соединение стоит на своём месте. А когда соединение прибывало на фронт, приезжала радиостанция и молча стояла в укрытии. В письмах о контрнаступлении запрещено было писать. А приказы, связанные с перемещением войск, передавались только устно. Понимаешь? На самолётах командиры связи летали, чтоб устно передать какой-нибудь приказ.

Переправы через Дон были наведены тайно. Уже снег лежал, днём он таял, а ночью мороз прихватывал его. И по утрам над Доном стоял морозный туман. Очень густой.

– А где же ты был в это время, дедушка? – не выдерживал я.

Он не любил, когда его перебивали. Сердито сводил брови и умолкал. Брал какую-нибудь книгу и читал, не замечая меня. Я не уходил. Наконец он сдавался.

– Я не про себя рассказываю, – ворчал он, – а о том, как было дело на войне, понимаешь? Если хочешь узнать, сиди и слушай. Я сам воевал, но многого не знал тогда. Из книг теперь уяснил. Ты помнишь, что пятнадцатого ноября наш корпус отгрузился на фронт?

– Помню. Пятнадцатого ноября ночью. Возле Саратова. А Василий Якин тогда же появился на пассажирском вокзале.

– Ну вот. Утром девятнадцатого ноября на фронте северо-западнее Сталинграда стояла тишина. Только у врагов кое-где постреливали. У нас же было тихо. Даже ни одна радиостанция не работала. Вдруг ровно в семь тридцать утра раздался могучий рёв гвардейских миномётов – их называли катюшами. Загремели орудия. Это началась наша артподготовка. В восемь пятьдесят раздался залп наших тяжёлых минометов – то был сигнал к атаке.