Рука в гимнастерке медленно бьет молотком о висящий качающийся рельс.

На алом восходном небе — черный силуэт зоны: вышки черные по краям экрана, соединенные сплошным забором, над ним — заостренные столбы с фонарями и колючая проволока во много нитей. Черная.

Зона медленно проплывает, как видна она изнутри.

Одна вышка переходит в другую. И снова проволока. Потом полукругло вытянутые верхушки ворот.

Ворота — выше забора. Они — двойные во всю их высоту. Простые, деревянные. Но что-то готическое в них. Что-то безысходное.

Только тут смолкают мерные удары в рельс.

Ворота распахиваются к нам.

А МЫ ОТСТУПАЕМ.

И видна теперь долгая прямая «линейка» — дорога, ведущая сквозь ворота. Ничем не обсажена, голая, меж бараков.

На ней — три тысячи спин! Три тысячи спин по пять в шеренгу! В одинаковых черных курточках с крупными белыми лоскутами, пришитыми меж лопаток неаккуратно, неровно — номера! номера! номера!

МЫ ПЛЫВЁМ

над колонной, как над таблицей логарифмов.

КРУПНО.

Артистическая рука с кисточкой. И одна такая спина. Кисточка кончает выписывать номер: Ы-448.

Человек поворачивается. Он выше окружающих, даже долговяз. Лицо худое. Пока тот же номер ему выписывают над козырьком шутовского картузика, он говорит:

— Гран мерси! Вы очень любезны. Как сказал некий поэт: "Есть еще хорошие буквы — Эр! Ша! Ы!"

За его спиной торопливое движение.

голос:

— Гедговд! Бакалавр!

Ы-448 из-под кисти бросается догонять.

Разведя полы своих черных курточек, пятерки арестантов отделяются от колонны и проходят раздельно на обыск.

Пять надзирателей с голубыми погонами и голубыми околышами фуражек стоят прочно, расставив ноги, и в обнимку принимают и обхлопывают заключенных.

Пройдя обыск, заключенные добегают к воротам и снова выстраиваются по пять.