— Ну, как? — спрашиваю, немного выждав.
— Это твои?
— Мои... А что?
— Хорошие стихи. Серьезные и, главное, лаконичные. А в беседе ты совсем не такой.— Тоня не замечает, что назвала меня на «ты».— В разговоре ты «алалашник». Но это, наверное, хорошо... С тобой не соскучишься.
— Тоня, я люблю тебя... С той первой встречи. Веришь мне? — Я останавливаю ее и беру за плечи.
— Не надо, Марат,— умоляюще просит она, и я опускаю руки.
Некоторое время идем молча. Я кляну себя, что не проявил настойчивости, не поцеловал ее. Сейчас было бы, наверное, гораздо легче. Но к чему теперь жалеть? Вот уже и аллея кончается. Вот уже улица. И люди везде.
— А ты не такой и бойкий! — смеется Тоня. Моему «возмущению» нет предела.
— Это я-то не бойкий? — говорю, не слыша собственного голоса, и целую Тоню прямо на тротуаре, на глазах у прохожих.
— Да ты просто ненормальный! — вырываясь, возмущается она.— Это же мальчишество! Отпусти!
Тоня круто разворачивается и быстро идет. Сначала по тротуару, затем, увидев, что над нами смеются, сворачивает в чащобу питомника. Я догоняю ее и от страха, что теперь потерял ее навсегда, хватаю за руки.
— Тоня, прости... Я действительно сошел с ума...
Я заглядываю ей в глаза, ищу спасительную искорку ответной любви — и нахожу. Взгляд ее всепрощающ, а вид словно у раненой лани.
— Тоня, я же люблю тебя...
Она не оказывает сопротивления. Я целую ее и чувствую нежные руки. Они обняли меня и пальчиками толкаются в плечи.
— Ненормальный,— вновь повторяет она, но уже тихо и бережно, словно боится потерять эту «ненормальность». — Мы не опоздаем на литобъединение?
— Ох, конечно, можем опоздать! — спохватываюсь я и смотрю на часы. До начала собрания осталось двадцать пять минут.— Побежали, еще успеем!