Их роднило одно – выражение бесконечного терпения на лицах. Никто не заговаривал с соседом, не читал. Каждый молча ждал в напряженной позе, глядя прямо перед собой. Я просидел более часа, но так и не понял, ради чего они здесь собрались. Наверное, эти люди упорно молчат потому, что у каждого своя важная тайна и он боится ее выдать, подумал я… Дверь, ведущая в кабинет к президенту, открылась, и из нее вышел загорелый мужчина лет пятидесяти. Через руку у него было перекинуто пальто с меховым воротником. Он поклонился секретарю и вышел из комнаты. Секретарь назвал мою фамилию. Я подошел к его столу и, подражая только что вышедшему посетителю, поклонился. Секретарь смущенно улыбнулся.

– Погодите минутку, я обязан доложить о вас господину президенту, – сказал он, по-прежнему крутя верхнюю пуговицу на пиджаке. Потом, уже взявшись за дверную ручку, он обернулся и спросил:

– Прошу прощения, вы по какому делу к господину президенту?

Я замялся, потом, с трудом ворочая языком, громко ответил:

– По поводу вакансии на место агента по рекламе.

– Значит, вы и есть тот человек, которого приняли на работу?

– Нет, я как раз хочу просить господина президента зачислить меня на эту должность и… – Не успел я договорить, как секретарь оборвал меня и тонким голосом, словно тенор, берущий высокую ноту, закричал:

– Весьма сожалею! Конкурсные экзамены в отделе рекламы закончились еще вчера. Неужели вам это неизвестно?

Я озадаченно уставился на секретаря. Тот, видя мою растерянность, сказал уже более мягким тоном:

– Извините, что так долго заставил вас ждать понапрасну. Господин президент сейчас крайне занят и не сможет вас принять… Произошло недоразумение – швейцар принял вас за корреспондента из газеты.

Вся эта история меня нисколько не расстроила, скорее развеселила. Выйдя на улицу, я зашагал, подгоняемый ветром, прочь от этого здания и только бормотал себе под нос: «Вот что выходит, когда следуешь пословице «Под лежачий камень вода не течет». Стоило мне чуть-чуть замедлить шаг, как перед глазами всплывала физиономия секретаря и охватывало чувство невыразимого стыда.