Его пальцы сжимали груди Винни, маленькие, едва обозначившиеся, полные трепета жизни, - ни с чем не сравнимая радость, ни один плод не может даровать ее, плод просто холоден, ему не передается твой жар, его восхищала их податливость, он прятал их в ладонь, как в форму, их чуть более твердая оконечность приходилась как раз в уголок между указательным и средним пальцами. Ему нравилась их особая жизнь под его рукой - сначала едва касаешься подушечками пальцев, потом легонько сжимаешь в горсти и наконец вдавливаешь в податливую плоть всю пятерню, пока не почувствуешь твердые и нежные трубочки ребер, тогда она начнет в отместку покусывать сначала правое, потом левое плечо, но следов не оставалось, она прекращала игру, переходя к иным, успокаивающим ласкам, освобождающим от неизбывного желания сжимать, прятать в ладони эти непостижимые бугорки и без конца впиваться в эту девственную, упругую, с горьковатым привкусом плоть, словно держишь в зубах диковинную орхидею.

Сороковой. Двое мужчин сидят перед столом. По другую сторону, спиной к окну, сидит третий. Все трое в синих диагоналевых костюмах и белых сорочках, грузные, незыблемые, словно вросшие в пол, в бежевую дорожку ковра, перед этим столом красного дерева, с тупыми, ничего не выражающими лицами, как будто перед ними закрытая дверь... его дверь... Как раз сейчас его, может быть, ждут, он представил себе, как они поднимаются в лифте, двое в одинаковых синих костюмах и черных фетровых шляпах, с ничего не выражающими лицами, должно быть, с сигаретой в зубах. Они постучат, а он, в ванной комнате, торопливо отставит стакан и бутылку, и стакан опрокинется на стеклянную полку - он подумает: нет, невозможно, они еще не могут знать - неужели его видели, - и начнет метаться по комнате, не зная, за что взяться и что же теперь делать: открыть этим, в темных костюмах, или попытаться уйти - и он все кружил вокруг стола, и вдруг понял, что убегать бесполезно, потому что Винни все равно останется на всех стенах, на всех книжных полках, и они, конечно, сразу поймут.