- Я слышал, как она говорит: "Сердце у вас здоровое; вы, говорит, очень здоровый человек, не то, что я". - Значит - пей, значит, можно пить, а всем известно, что доктор сказал: "Вам вино я воспрещаю безусловно. Что хотите, хоть кофе, но от вина вы можете помереть, имея сердце с пороком". - Сердце с пороком, а завтра соберется двести человек, если не больше. Заказ у нас на двести. Как тут не пить? - Будь у меня такой домина, я пил бы на радостях. - А что? Видел ты что-нибудь? - Разве увидишь? По-моему, болтовня, один сплошной слух. Никто ничего не видал. Есть, правда, некоторые комнаты закрытые, но пройдешь все этажи, - нигде ничего нет. - Да, поэтому это есть секрет. - А зачем секрет? - Дурак! Завтра все будет открыто, понимаешь? Торжество будет, торжественно это надо сделать, а не то что кукиш в кармане. Чтобы было согласное впечатление. Я кое-что слышал, да не тебе скажу. - Стану ли я еще тебя спрашивать?! Они поругались и разошлись. Только утихло, как послышался голос Тома; ему отвечал серьезный голос старика. Том сказал: Все здесь очень любопытны, а я, пожалуй, любопытнее всех. Что за беда? Говорят, вы думали, что вас никто не видит. А видел и он клянется - Кваль; Кваль клянется, что с вами шла из-за угла, где стеклянная лестница, молоденькая такая уховертка, и лицо покрыла платком. Голос, в котором было больше мягкости и терпения, чем досады, ответил: - Оставьте это, Том, прошу вас. Мне ли, старику, заводить шашни. Кваль любит выдумывать. Тут они вышли и подошли ко мне, - спутник подошел ближе, чем Том. Тот остановился у входа, сказал: - Да, не узнать парня. И лицо его стало другое, как поел. Видели бы вы, как он потемнел, когда прочитали его скоропечатную афишу. Паркер был лакей, - я видел такую одежду, как у него, на картинах. Седой, остриженный, слегка лысый, плотный человек этот в белых чулках, синем фраке и открытом жилете носил круглые очки, слегка прищуривая глаза, когда смотрел поверх стекол. Умные морщинистые черты бодрой старухи, аккуратный подбородок и мелькающее сквозь привычную работу лица внутреннее спокойствие заставили меня думать, не есть ли старик главный управляющий дома, о чем я его и спросил.