На следующее утро Старый Роберт вернулся из своего розового сада очень поздно, и жена, подметавшая комнату, неодобрительно посмотрела на его выпачканные в земле руки.

— Он хочет уехать сразу же, мать, — неуверенно произнес Роберт.

— Кто это хочет уехать и куда? — Она продолжала орудовать метлой. Быстрые любопытные прутья выгоняли пыль из углов и щелей между половицами, перегоняли ее облачка на открытое место.

— Да Генри же] Он хочет сейчас же уехать в Индии.

Она прервала свое занятие и поглядела на него.

— В Индии! Послушай, Роберт… А, глупости все это! — закончила она, и метла еще энергичнее замелькала по полу.

— Я уже давно видел, как в нем росло это желание, продолжал Роберт. — А тут явился Дафид со своими рассказами. Вчера вечером Генри сказал мне, что уезжает.

— Так он же еще малолетка! — отрезала Матушка Морган. — Какие там Индии!

— Когда Дафид ушел с зарей, в глазах мальчика была жажда, которой ему никогда не утолить, даже если он и отправится в Индии. Неужели ты не замечала, мать, как его глаза все время смотрят за горы на что — то, чего он жаждет?

— Да нельзя же ему ехать! Нельзя!

— Ничего не поделаешь, мать. Огромная пропасть лежит между моим сыном и мной, но не между мной и моим сыном. Не знай я, какой голод его гложет, я, возможно, запретил бы ему покидать дом и он бежал бы тайком со злобой в сердце. Он ведь не знает, какой голод гложет меня, какое желание, чтобы он остался! И конец был бы тот же, — сказал Роберт со все растущим убеждением. — Между мной и моим сыном есть жестокое различие, как я все чаще замечал последние годы. Он перебегает от одного горшка с холодной кашей к другому и в каждый сует палец, твердо веря, что вот тут — то и найдет яство своей мечты, я же не приподниму ни единой крышки, ибо твердо верю, что везде только каша, и всегда холодная.