Открытые дверцы несгораемых шкафов, обрывки бумаг, беспрепятственно носимые сквозняками, и этот гул пушек, врывающийся в окна, заботливо оклеенные накрест никому не нужными теперь бумажными полосками, - все это беспощадно напоминало, что привычная, родная жизнь ушла и надвигается какая-то новая, непонятная, незнакомая, которая казалась Митрофану Ильичу более страшной, чем сама смерть.

"Что же теперь, как же теперь? Ох, как все гадко!.."

Вдруг старику показалось, что в зловещей тишине обезлюдевшей конторы слышится плач. Он доносился откуда-то со стороны операционного зала. Будто на огонек, вдруг вспыхнувший во тьме, двинулся Митрофан Ильич на этот живой человеческий звук. В огромной пустой комнате он увидел машинистку Мусю Волкову. В пестром шелковом платье, показавшемся Митрофану Ильичу донельзя нелепым для такого печального дня, она сидела на подоконнике и, положив голову на завернутую в клетчатый платок машинку, рыдала шумно и громко, как плачут несправедливо обиженные дети. Рядом, на полу, валялся большой узел.

Скрипнула половица. Девушка вздрогнула, испуганно подняла голову. Узнав старого сослуживца, она бросилась к нему, схватила его за плечи и уставилась ему в лицо большими серыми глазами, гневно сверкавшими из-под темных, слипшихся кустиками ресниц.

- Вас тоже забыли? Да?

Не дав ответить, она гневно зачастила:

- Уехали! Вы понимаете: уехали, бросили нас, и горя им мало! Я побежала домой за машинкой... вы же знаете, я работала и дома, учрежденческая машинка - вот эта - была у меня. Управляющий сказал: "Ладно, наплевать на машинку, пусть остается". Наплевать на такую машинку! Ну, уж это извините! Я сказала: "Сбегаю, подождите". Они обещали ждать. Я ведь очень торопилась, но вы знаете, какая машинка тяжелая. Прибегаю сюда здравствуйте! Никого. Уехали. Им не только на машинку - им и на нас с вами наплевать... Ну ладно, ну их! Пусть! Что мы - плакать будем? Да? Подумаешь!