Впрочем, сама бабка Нина обозначала своего непоседливого крепыша и двоечника еще точнее: сынка.

- Вот, Илюшка, гляди и запоминай! Вот каковы хоромины у моего сынки, моей кровинки. Гляди - вот евонная кроватка, вон она как застлана покрывальцем расписным. Полотенчико, вишь, тоже, стало быть, сынкино. А ты думал! Погляди, ты погляди, тумбочка, какая справная, крашеная, совсем что магазинная, Ты, сынка, гляди у меня, не думай царапать всякие слова. Потому что добро-то казенное, государственное. Береги и пользуйся. Это тебе государство наше советское пожаловало. А потому что не зазря бабка твоя спину трудила-горбатила!

- Нин Ванна, вы б добришко казенное не очень-то... Вы б лучше моего... Ну вашего, вашего! Безусловно, кто говорит. А вы думаете, Вольдемару здесь сладко? Вольдемар, признайся папе, тебе среди этих чужих детдомовских покрывал и крашеных тумбочек сладко? А? Нет, тебе сладко жить? Вольдемар, тебя родной папа спрашивает: тебе нравится вот тут, в этой, а? В приютской постели спать маленькому мальчику... Нин Ванна, сударыня, вы Диккенса не читали! А я к вашему сведению... Вольдемар, ты по ночам плачешь? Ведь плачешь горчайшими слезами, я знаю. Ты, Вольдемар, молчи, я знаю...

- Он знает! Шибко грамотей, как же, ученый! Не чета нам-то, простым людишкам. Постелька, вишь, ему не поглянулась! Чистенька такая, полотенчико вон! Ученый, а все равно, что бестолковый. Сынка мой в интернат определен, не в детский дом. А потому у него родная бабка существует, которая раз в месяц плотит, чтоб сынка по-человечески спал, чтоб в пригляде, под присмотром чтоб, да! Чтоб наук набирался. А потому как здеся сытно и вон батареи отопительны. Потом сынка бабке спасибочки скажет. А бабка уж в могиле будет... А все одно услышу, потому как благодарность от моей кровинки. А тебе, беспутный, здеся больше нечего, ты здеся чужак!