В этом пронзительно-полуденном начищено слепящем живом осколке настоящее припекающее нежадное солнышко, голые спины и ноги, крик и гогот мальчишек и девчонок, успокоительные расслабленно-начальственные возгласы учительниц, но все равно они какие-то свойские, необидные, и чьи-то быстровысыхающие и быстро прощаемые всхлипы и стычки, возня на взбаламученном мелководье, - и обеденное зачарованное успокоение у костра.

А у меня барабанной дробью вызванивают зубы от перекупанья, хотя безоблачный июньский полдень во всю поджаривает, - целые пригоршни солнечных углей на моих синих скрюченных ключицах, в непослушных коряво пляшущих пальцах здоровенная эмалированная кружка с пышущим походным варевом: супец с говяжьей тушеночкой, заправленный дроблеными макаронинами!

И наконец-то мои бедные крючки-пальцы отогреваются, а тут и спина подпаленная начинает чуять жар жаровни небесной, и зубы свой зимородный марш припрятали.

Я, приминая колкую траву-мураву, устанавливаю раскаленную кружку промеж голых, чуть приметно вибрирующих ног, залезаю в парящую густоту ложкой, подставляю под алюминиевое ложе ломоть ржаной буханки, - и, наконец-то, приступаю к походной обеденной трапезе - хлебаю супец...

Да-а, такой супец, пахнущий солнечными угольями, душистым дымком походного костра, таежной речушкой, приправленный погибшими любопытными мошками и комарами, - такой волшебный супец можно отведать только в цыплячьем детстве, на ершистом разнотравном притаежном взгорке, чтоб непременно после легкомысленного перекупанья, чтоб сперва зубы у ложки парад принимали, колотясь от восторга - вот тогда вы поймете, какую же довелось мне хлебать мировецкую похлебочку! Притом, что дома или в интернате на подобный (опять с тушенкой!) суп я даже смотреть не мог, меня от одного тушеночного запаха воротило...