- Гляди, как все они трудятся для общего дела. А мы тут...

Николай досадливо махнул рукой, но тут же спохватился.

Муся гневно смотрела на него сузившимися, похолодевшими глазами:

- Что же, по-вашему, это я нарочно вас задерживаю?

- Что ты, что ты! - испугался партизан. - Я хотел сказать...

- Вы, товарищ Железнов, может быть, думаете, что я притворяюсь? Вы это хотели сказать? - непримиримо продолжала девушка; уголки губ у нее подергивались, глаза заплывали слезами.

- Да с чего ты взяла? Я просто хотел сказать, что мы часто не замечаем в природе самого интересного.

- Нет, верно, только об этом? Да? А я подумала... Ой, Коля, почему так медленно заживает эта проклятая нога? Почему?

- Заживет, заживет, всё в своё время... Вот смотри сюда...

Николай указал на растерзанную сосновую шишку, крепко забитую кем-то в пень, в лунку, выдолбленную между корой и стволом. Много таких совершенно размочаленных шишек и чешуек от них валялось на земле. Оказалось, что это кузница дятла. Это он таскал сюда свою добычу и зажимал в своеобразных тисочках, чтобы легче и удобнее было ему обрабатывать ее длинным клювом.

- А помнишь, как ты рассказывал об этом растении, что мух ловит? спросила Муся, понемногу успокаиваясь.

- О росянке, да? - обрадовался партизан. - А как ты мне пуговицы пришивала, помнишь?

- Я тогда глядела на тебя и думала: "Как смеет предатель смотреть такими ясными глазами? Под ним земля гореть должна, ему каждое дерево проклятие шлет, каждый куст над ним насмехается..." А ты что думал? Ну, не отворачивайся, говори прямо: что тогда думал?

- Я то же самое о тебе думал, точь-в-точь... Кузьмич жужжит в ухо: "немецкие овчарки", "шпионки", а я не верю... Вопреки всему не верю, злюсь на себя, а не верю... Эх, Кузьмич, Кузьмич!..

Рванул ветер. С тонкой березки посыпались золотые червонцы и, покрутившись в воздухе, легли на бурую траву.