От этих слов Муся было попятилась, но Николай решительно ввел ее в низкие, полутемные сени. Скрипнула обитая тряпьем дверь. Из избы густо ударил чудесный запах печеного деревенского хлеба, самый жилой и уютный из всех человеческих запахов. В переднем углу на скамье рядами, матово лоснясь коричневыми корками, лежали свежие круглые караваи. Они "отходили", прикрытые еловыми ветками. Из печи тянуло все тем же жарким хлебным духом. Рядом с печью стояла большая деревянная квашня, прикрытая рядном.

- Большая у вас семейка, ишь хлеба едят сколько! - усмехнулся Николай, зорко высматривая все углы темноватой избы, заглядывая за печку.

- Уж какая есть, что чужое-та считать, - отозвалась возившаяся у печи тощая старушка.

Возле старушки, как-то вся поджавшись, точно собираясь взлететь, стояла худенькая молодая женщина. Она была похожа на эту высохшую клювоносую старушку, как новенький, сверкающий свежим никелем и четкостью своего рисунка гривенник на тусклую, истершуюся монету. На руках молодой был грудной ребенок. Должно быть, она только что его кормила и теперь стояла, загораживая ладонью свободной руки незастегнутую блузку. Лицо у нее было привлекательное, но болезненно бледное и очень печальное.

Женщины тревожно смотрели на Николая, сразу заполнившего собой всю переднюю половину избы, на воинственного Толю, обвешанного оружием. Но когда через порог переступила Муся, они переглянулись и точно облегченно вздохнули. Золотистый жар мелодично потрескивал в печи, с хлюпающим болотным звуком лопались пузыри в опаре.

- Помогай вам бог, - сказала Муся, усвоившая от бабки Прасковьи кое-какие правила сельской вежливости.

- Спасибо, коли не смеетесь, - тихо ответила молодая.

И по голосу и по тому, как она произносила эти нарочито народные слова, Муся догадалась, что женщина эта - интеллигентная, городская и, скорее всего, гость в лесной избушке.

- Что ж, мать, покормить странников надо, - тоненьким, бабьим голоском сказал лесник. - Есть там у нас щец, что ли? А вы садитесь, чего стоять.