И он не считал, что сын его покойного друга Лопе Бальбоа создан для солдатчины, хоть со временем, после Нордлингена, обороны Фуентер-рабии, войн в Португалии и Каталонии, я и доказал обратное, когда произведен был в прапорщики, а, поносив сколько-то лет знамя, получил сперва чин лейтенанта королевской почтовой службы, а потом — капитана гвардии нашего государя Филиппа Четвертого. Однако успехи мои на сем поприще в известном смысле доказывают правоту Алатристе, ибо я, служивший честно и сражавшийся храбро, как подобает доброму католику, испанцу и баску, ничего бы не выслужил, если бы не милость короля, близость с Анхеликой де Алькесар и неизменное благоволение ко мне фортуны. Ибо Испания — не мать, но мачеха — плохо платит тем, кто проливает за нее кровь, и люди, у которых заслуг не в пример больше моего, гниют в приемных безразличных чиновников, в инвалидных домах или у монастырских ворот, как прежде гнили в окопах и на биваках. То, что мне повезло на стезе военной службы, есть исключение из правил — куда чаще люди, всю жизнь подставлявшие грудь под пули, оканчивают жизнь эту вот так:

Пробита шкура — на манер мишени —Десятком пуль навылет и насквозь,О вспомоществовании прошеньеСо смертного одра подать пришлось.

А выживешь, просить будешь уже не наградные, не пособие, не пенсию, не роту под начало и даже не пропитания для детей — милостыню будешь клянчить, калекой воротясь из Лепанто, из Фландрии или еще черт знает откуда, а перед тобой захлопнут дверь, сказав злобно:

Как надоели эти речи:Мол, ранен был в жестокой сече,Мол, защищал испанский трон…Ну, вот и требуй пенсионС тех, кто нанес тебе увечье!

Еще я думал о том, что капитан Алатристе стареет.