— Я тоже. Вот почему ты до сих пор жив. Я пока не решил, выложил тебе старик тайну или нет.
— Что ж, — проговорил Маккенна, — позволь мне удовлетворить твое любопытство. Он не просто рассказал о каньоне, но даже нарисовал карту, как туда добраться. Она здесь, на песке, за моей ногой.
— Еще одна неуклюжая ложь, — фыркнул Пелон. — Как-то ты неубедительно врешь, тебе бы даже ребенок дал сто очков форы.
Маккенна пожал плечами и быстро указал рукой на песок позади своей левой ноги, отступив в то же самое время немного в сторону.
— Тогда давай сделаем вот как, — сказал он. — Видишь, сейчас даже тебе нетрудно убедиться в свидетельстве моей честности. Хотя света и недостаточно, я думаю, ты можешь узнать руку старого Эна и карту каньона Дель Оро, Погибшего Эдамса?
В последовавшем моменте всеобщей напряженности и замешательства Пелон и его товарищи обменялись удивленными взглядами, а Маккенна пробормотал короткую молитву и крепче сжал мескитовую ветку.
— Пор Диос! — загрохотал Пелон. — Не может быть! — И с этими словами вместе с остальными бандитами бросился к нарисованной на красноватом песке Яки-Спринг карте. Бородатый старатель позволил им подойти поближе, смотря прямо в обезумевшие от алчности глаза, дал ровно столько времени, чтобы в их головах запечатлелась общая картинка, но не детали. После этого мгновенным зигзагообразным движением он, не обращая внимания на вопли, вырвавшиеся у Пелона и его пятерых товарищей, смел карту мескитовой веткой.
СПОДВИЖНИКИ ПЕЛОНА
Так как Маккенна был в своем роде философом и немного поэтом, то он решил, что если бы не обстоятельства, этот вечер можно было бы назвать просто очаровательным. Луна цвета спелой тыквы вызывающе светила своими тремя четвертями. От пустыни после одуряюще жаркого дня веяло прохладой. Воздух, без резких и пронизывающих ветров, как на излюбленных Маккенной плоскогорьях, был напоен ароматом, которого в горах не наблюдалось. И вот пойманный в ловушку старатель с наслаждением вдыхал оживающие к ночи запахи: лавандовый — пустынной ивы; желтого цвета пало верде, щекочущий ноздри аромат пиньона и можжевельника — и гадал: дано ли ему будет вновь когда-нибудь насладиться этим благоуханием?