Позади него разбойники застыли в неподвижном напряжении, подобно бурым пустынным волкам. Их широкие рты полуобнажали крепость белых зубов. Скошенные щелью глаза в сгущающихся сумерках горели голодным огнём.
После долгой-долгой паузы Маккенна осторожно кивнул и сказал их предводителю:
— Привет, Пелон. Рад повидаться. Отчего ты не выстрелил мне в спину, когда было удобно? Отчего не застрелишь сейчас, в живот? Может, и ты тоже состарился?
2
Метис с гор Монте
Пелон улыбнулся, и Маккенне захотелось, чтоб он не делал этого.
— Что ж, — ответил отщепенец-апаче, — я не сказал бы, что состарился. Но, конечно, стал старше, чем был, а? И ты ведь тоже, Маккенна?
— Почему же нет? — пожал плечами золотодобытчик. — Только доброе вино становится лучше с годами. Отчего же ты не застрелил меня?
— У меня была причина.
Маккенна кивнул, оттягивая время, чтобы уяснить ситуацию и прикинуть, что он должен и мог бы сделать.
Франсиско Лопеса, иначе Пелона, он знал уже одиннадцать лет. Он был наполовину мексиканец, наполовину апаче — метис с гор Монте, этой длинной, прекрасной в своей дикости горной гряды, уходящей в Мексику с американского Юго-Запада. В груди он носил двойной заряд ненависти к белым, унаследованный с обеих сторон своей родословной. Эта ненависть стала образом жизни, Она стала его единственной целью. Он был ей бесконечно предан. Из этого Маккенна мог заключить, что те, кто решился стать товарищами в его предприятия, разделяют с ним эту веру. Один лишь беглый взгляд, который он позволил себе бросить на спутников Пелона, подтвердил его естественные подозрения. Двое из пяти выглядели мексиканцами, трое были апачи. Опытные бандиты, они были одеты в мягкие ноговицы типа «сонора», с кожаными патронными лентами, в выцветшие хлопчатой ткани рубахи и либо широкие круглые сомбреро, либо ярко окрашенные индейские платки-повязки. Каждый имел по винтовке с двумя револьверами.