Севастополь, Украина

Гедеон Бондарук стоял у застекленной стены своего кабинета и смотрел на Черное море. В кабинете было темно; лишь в углах, куда падали приглушенные лучи верхних ламп, расстилались мягкие полосы света. На Крым опустилась ночь, но далеко на западе, где-то над побережьем Румынии и Болгарии, в последних отсветах заходящего солнца можно было разглядеть, как цепочка грозовых облаков ползет над водой к северу. Каждые несколько секунд тучи пульсировали, выстреливая прожилками молний через весь горизонт. Через час шторм будет здесь, и тогда… Господи, спаси и помилуй неразумных рабов Твоих, которых сдуру угораздило очутиться в открытом море в самый разгар черноморского шторма.

Или, подумал Бондарук, не спасай и не милуй. Какой смысл? Штормы, болезни и даже войны (да, и они) — природные орудия для выбраковки стада. Сам он не испытывал снисхождения к людям, которым не хватает благоразумия или силы, чтобы выстоять перед лицом суровой правды жизни. Этот урок он выучил еще в детстве, зазубрил наизусть, на всю жизнь.

Бондарук родился в тысяча девятьсот шестидесятом в небольшом селении к югу от Ашхабада в Туркмении, высоко в горах Копетдаг. Его мать и отец были пастухами и земледельцами, как и их родители. Истинные уроженцы Копетдага, выносливые, гордые и до крайности свободолюбивые, живя в пограничной зоне между Ираном и еще существовавшим тогда Советским Союзом, они не признавали над собой власти ни одного из государств. Только вот у холодной войны имелось свое мнение на этот счет, а посоветоваться с семейством Бондарук она забыла.

После Иранской революции 1979 года и свержения шаха Советский Союз начал перебрасывать на границу с Ираном все больше войск, и на глазах Бондарука, которому тогда едва стукнуло девятнадцать, по его свободолюбивому аулу протопали кирзовые сапоги, а в когда-то мирных горах, будто грибы после дождя, стали появляться советские военные базы и станции ПВО.