— Алексей Петрович, можно у вас спросить?

— Правильно говорить — задам вопрос, — полковник достал пачку неизменного «Казбека» и прикурил, ловко щёлкнув гильзой-зажигалкой, — валяй.

— Вот не пойму никак. Вы говорите, что картина бесценна, но тут же называете её стоимость?

— Как говорят американцы: если это не продаётся — это не искусство, — Рощин улыбнулся, выпустив через ноздри едкий дым, — а если серьёзно, так цена, это просто номинальная цифра, отображающая место произведения в каталоге, не более. В самом деле, денег всей земли не хватит, что бы воскресить Леонардо да Винчи…

Вскоре Рощину разрешили вставать, каждый вечер они выходили гулять в больничный скверик. Он продолжал рассказывать, Захар внимательно слушал, никогда не перебивал, изредка задавал вопросы. Мальчик с нетерпением ждал этих длинных вечеров, каждый день он узнавал что-то новое. Он переживал душевные терзания вместе с чернецом Андреем Рублевым, его сердце переполняли сострадания к больному и нищему Полю Гогену. Он истекал кровью вместе с Ван Гогом, смертельно ранившим себя выстрелом из пистолета. К отъезду полковника, Захар уже пытался разбираться в эстетике Анри Матисса. Книги о теории искусств, оставленные Рощиным в подарок, занимали его целиком, мальчик с головой погружался в особенности живописи малых голландцев, у него появляется интерес к античной культуре, а отсюда и к ренессансу — эпохе возрождения! Он, как губка впитывал сведения о мировых шедеврах и их авторах. Захара завораживали события, связанные с историческими раритетами — Мечом Тамерлана и Копьем Лонгина, Золотым Руном и Туринской Плащаницы, чудесами иконы Казанской Божией Матери и загадками Ордена Рыцарей-Храмовников.

Однажды, рассматривая альбом с репродукциями Диего Веласкеса, Захар обратил внимание, что многие лица на портретах, едва уловимыми чертами, похожи друг на друга. Он поделился сомнениями с Рощиным.